Альманах. Сириус. Регионы
литературный сборник молодых авторов
Лёля
Земскова Елизавета
17 лет
Региональный центр выявления, поддержки и развития способностей и талантов у детей и молодёжи «Вега», Нижний Новгород
Мрак покрыл Ленинград. Чёрное беззвёздное небо смотрело в окна разбитых домов на наличие жителей. Было тихо. Лишь метель бродила по улицам, жалобно воя о чём-то: то ли о жизни своей несчастной, то ли предвещая что-то страшное, губительное. От каждой её протяжной ноты мурашки по коже. От холода ли?
В тишине нашей дряхлой квартирки на втором этаже можно было услышать кашель соседей за стенкой, хлопок двери, взрывы…
Взрывы. Снова бомбёжка. Где-то вдалеке, среди серых крыш, в черном небе заструился дым, лился дымчатым ручьём у тёмных берегов. И даже можно было бы назвать это красивым, но не сейчас. Не в это время, не тогда, когда знаешь источник этой красоты.
В тишине нашей дряхлой квартирки на втором этаже можно было услышать кашель соседей за стенкой, хлопок двери, взрывы…
Взрывы. Снова бомбёжка. Где-то вдалеке, среди серых крыш, в черном небе заструился дым, лился дымчатым ручьём у тёмных берегов. И даже можно было бы назвать это красивым, но не сейчас. Не в это время, не тогда, когда знаешь источник этой красоты.
Среди черноты появилась маленькая искорка, смутно напоминающая падающую звезду. Хотелось бы верить, что это именно она. Говорят, что, когда видишь падающую звезду, нужно загадать желание. Наверное, я бы пожелал, чтобы это прекратилось. Казалось, подобного не случится. Надежда потухала во мне с каждым днём.
Искра летела, рассекая дымчатый ручей, и оставалась лишь новым громким, пугающим звучанием.
Страшно.
Было тяжело осознавать, что каких-то пару месяцев назад всё было по-другому: мы жили нашей небольшой семьёй в дряхлой квартирке на втором этаже; родители работали, а мы с сестрой ходили в школу, наслаждались своим беззаботным детством. Не знали, что такое голод, холод, смерть. Не на наших глазах город превращался в кладбище.
Искра летела, рассекая дымчатый ручей, и оставалась лишь новым громким, пугающим звучанием.
Страшно.
Было тяжело осознавать, что каких-то пару месяцев назад всё было по-другому: мы жили нашей небольшой семьёй в дряхлой квартирке на втором этаже; родители работали, а мы с сестрой ходили в школу, наслаждались своим беззаботным детством. Не знали, что такое голод, холод, смерть. Не на наших глазах город превращался в кладбище.
Помню, я тогда разревелся. Так надрывно, отчаянно. Мне было так страшно. А что, если это самая искра полетит в наш дом, разнесёт всё к чертям и останется ровно ничего. Лишь развалины с горой трупов. Что, если так просто обрушатся наши жизни, ещё даже не начавшиеся. Что будет с мамой, когда она вернётся и увидит это? Что будет с отцом, когда он вернётся со фронта? Вернутся ли?
Я плакал и думал, что это конец, пока... Пока не услышал робкий голос сестры.
— Вовка. Вовка, слышишь? Чего ты плачешь? Ты же будущий солдат, разве они плачут? Ну всё-всё, только не плачь. — Она обняла меня и прижала к себе, как всегда, это делала мама. Но сейчас мама на заводе, и обнимать нас некому. Только мы вдвоём.
В квартирке холодно: отопление уже как полгода нет, а все жители Ленинграда, уже, наверное, приросли к своим шубам, полушубкам, и всему такому. Зима нынче выдалась суровая, морозная. С её приходом людей умерло больше. Первое время ещё как-то выживали. Когда не стало электричества, воды и отопления, стали искать новые средства: в доме появилась коптилка, сделали печку-буржуйку, которую топили сначала мебелью, а потом книгами. Помню печальный взгляд моей Лёли, направленный на догорающего «Тома Сойера». Она любила читать. Могла читать весь день, забыв о всех делах. Да она даже поесть забывала! В квартирке осталась только старая кровать, на которой мы спали. Даже сумели отломать одну досочку и бросить её гореть.
И вот, в ту ночь мы лежали на этой самой старой кровати. За окном слышались взрывы и спокойней не становилось никак.
Сестра обняла меня крепче, поглаживая ледяными руками по костлявой спине. Настолько костлявой, что даже шуба не скрывала выступающие позвонки. Лёля вздохнула и запела своим тонким голоском:
Я плакал и думал, что это конец, пока... Пока не услышал робкий голос сестры.
— Вовка. Вовка, слышишь? Чего ты плачешь? Ты же будущий солдат, разве они плачут? Ну всё-всё, только не плачь. — Она обняла меня и прижала к себе, как всегда, это делала мама. Но сейчас мама на заводе, и обнимать нас некому. Только мы вдвоём.
В квартирке холодно: отопление уже как полгода нет, а все жители Ленинграда, уже, наверное, приросли к своим шубам, полушубкам, и всему такому. Зима нынче выдалась суровая, морозная. С её приходом людей умерло больше. Первое время ещё как-то выживали. Когда не стало электричества, воды и отопления, стали искать новые средства: в доме появилась коптилка, сделали печку-буржуйку, которую топили сначала мебелью, а потом книгами. Помню печальный взгляд моей Лёли, направленный на догорающего «Тома Сойера». Она любила читать. Могла читать весь день, забыв о всех делах. Да она даже поесть забывала! В квартирке осталась только старая кровать, на которой мы спали. Даже сумели отломать одну досочку и бросить её гореть.
И вот, в ту ночь мы лежали на этой самой старой кровати. За окном слышались взрывы и спокойней не становилось никак.
Сестра обняла меня крепче, поглаживая ледяными руками по костлявой спине. Настолько костлявой, что даже шуба не скрывала выступающие позвонки. Лёля вздохнула и запела своим тонким голоском:
| “Бай, да побай, ты живи, не умирай, Ты живи не умирай, отца мать не покидай, Баю-бай, люли-лю Если мамушку покинешь, Голова твоя погибнет, Баю-бай, люли-лю. Поспи теплая свеча, до закату не печаль, До закату, до зари, не разбудим никоды, Баю-бай, люли-лю Мы не будем, не приложим, С Богом спанюшкать положим, Баю-бай, люли-лю...” |
Её голос действовал как катализатор. Такой ласковый и нежный, такой родной. Единственный на всём белом свете. Меня клонило в сон. Взрывы продолжались, но я их не слышал: в ушах был лишь Лёлин голос.
Я разлепил, наверняка, распухшие от слёз глаза и посмотрел на неё. Несмотря на сплошную темноту, родное лицо можно было разглядеть. Её глаза сияли, как два маленьких лучика, две искорки, но не такие, что за окном. Они, правда, сияли! Тогда её глаза ещё сияли! Всё тот же огонёк горел в них, он лишь слегка колыхнулся суровым декабрьским ветром. Ощущение, словно и не было никакой войны. Город всё так же цел и красив, родители дома. Всё как прежде.
Я сморгнул наваждение и продолжал смотреть.
— Спи. — Сказала она. Как по заклинанию сознание мутнело. Лишь ласковые поглаживания по спине продолжались.
Утром мы собирались в школу. Открывали дверь нашей дряхлой квартирки и спускались на первый этаж. В один день подъездная дверь с трудом открывалась, скорее всего примёрзла в такие-то морозы. Но, как только преграда в виде двери была преодолена, мы увидели настоящую причину – очередной труп. Бездыханное, заледеневшее тело нашего соседа дяди Васи. Добрый такой пожилой человек жил с дочерью и маленьким внучком, всегда улыбался нам, иногда угощал нас фруктами. Он жил, но не продержался.
Я разлепил, наверняка, распухшие от слёз глаза и посмотрел на неё. Несмотря на сплошную темноту, родное лицо можно было разглядеть. Её глаза сияли, как два маленьких лучика, две искорки, но не такие, что за окном. Они, правда, сияли! Тогда её глаза ещё сияли! Всё тот же огонёк горел в них, он лишь слегка колыхнулся суровым декабрьским ветром. Ощущение, словно и не было никакой войны. Город всё так же цел и красив, родители дома. Всё как прежде.
Я сморгнул наваждение и продолжал смотреть.
— Спи. — Сказала она. Как по заклинанию сознание мутнело. Лишь ласковые поглаживания по спине продолжались.
Утром мы собирались в школу. Открывали дверь нашей дряхлой квартирки и спускались на первый этаж. В один день подъездная дверь с трудом открывалась, скорее всего примёрзла в такие-то морозы. Но, как только преграда в виде двери была преодолена, мы увидели настоящую причину – очередной труп. Бездыханное, заледеневшее тело нашего соседа дяди Васи. Добрый такой пожилой человек жил с дочерью и маленьким внучком, всегда улыбался нам, иногда угощал нас фруктами. Он жил, но не продержался.
Я зажмурился и перешагнул вслед за сестрой. Не верилось, что я видел его в последний раз, но такова истина. И вот мы шли, как и в любой будний день по знакомой дороге, было подозрительно солнечно. Будто солнце в последний раз протягивало нам свои нежные лучи-руки.
— Какая чудесная погода, скажи же? — Лёля бодро заговорила, шустро шагая по хрустящему снегу, что я даже не успевал за ней. — Вовка, ну посмотри, как снег красиво блестит.
Снег и правда блестел, скорее сиял, словно алмазная крошка, переливался на декабрьском солнце. Красиво. Но стоило поднять голову, сияние прекратилось: перед глазами только серые разрушенные дома и люди. Уже мёртвые люди. Всё на этом фоне умирало. Вспомнилось кто мы, где мы и какое сейчас время. В глазах стало покалывать, но плакать бесполезно – не поможет.
Я посмотрел на сестру, её безмятежный и умиротворённый вид и искренне не понимал: не понимал, как Лёля, несмотря на такое положение в городе, продолжала улыбаться, видеть красивое, мечтать; продолжала не отчаиваться и верить.
Я не заметил, как мы добрались до школы. Каждый ученик с удовольствием ходил туда, ведь еды давали больше, да и на уроке среди ребят куда интереснее, чем дома с ворохом мыслей. Город в блокаде, город окружен врагами. Солдаты выполняют свой долг на фронте, а мы свой – сидя за книгами.
Мы с сестрой разошлись по разным классам. В школе было ещё холоднее, чем дома: большие кафельные печи уже давно не топят. Все дети сидят в пальто, шубах, перчатках или рукавицах. У счастливцев на ногах валенки. На уроках ничего не писали, поскольку вместе с детскими костлявыми ручонками замерзали и чернила, но каждый из учеников усердно готовил домашнее задание и активно отвечал на уроках.
Занятия время от времени прерывались внезапным воем сирены. В первое время дети паниковали, но позже привыкли. Нас поднимали и отправляли в подвал – там и проходили оставшиеся уроки. Но самой приятной частью дня был обед: можно было съесть две тарелки дрожжевого супа, да и ещё и второго. Чаще всего дополнительную порцию супа дети тайно отливали в какую-нибудь баночку и уносили домой, деля это с родными. Учителя почему-то всегда ругались по этому поводу.
И вроде бы всё ничего: давно уже стоило привыкнуть к такому образу жизни, но я не мог. С каждым днём детей становилось всё меньше и меньше. Сначала от них отнималась половина: по холодным коридорам бродили живые мертвецы. Костлявые руки-палки выглядывали из рукавов пальто, осунувшиеся бледные лица выражали лишь тоску, измученность. А глаза... В глазах был вечный дождь. Оставшаяся часть маленького человека так же быстро умирала. Я не мог привыкнуть к этому.
— Какая чудесная погода, скажи же? — Лёля бодро заговорила, шустро шагая по хрустящему снегу, что я даже не успевал за ней. — Вовка, ну посмотри, как снег красиво блестит.
Снег и правда блестел, скорее сиял, словно алмазная крошка, переливался на декабрьском солнце. Красиво. Но стоило поднять голову, сияние прекратилось: перед глазами только серые разрушенные дома и люди. Уже мёртвые люди. Всё на этом фоне умирало. Вспомнилось кто мы, где мы и какое сейчас время. В глазах стало покалывать, но плакать бесполезно – не поможет.
Я посмотрел на сестру, её безмятежный и умиротворённый вид и искренне не понимал: не понимал, как Лёля, несмотря на такое положение в городе, продолжала улыбаться, видеть красивое, мечтать; продолжала не отчаиваться и верить.
Я не заметил, как мы добрались до школы. Каждый ученик с удовольствием ходил туда, ведь еды давали больше, да и на уроке среди ребят куда интереснее, чем дома с ворохом мыслей. Город в блокаде, город окружен врагами. Солдаты выполняют свой долг на фронте, а мы свой – сидя за книгами.
Мы с сестрой разошлись по разным классам. В школе было ещё холоднее, чем дома: большие кафельные печи уже давно не топят. Все дети сидят в пальто, шубах, перчатках или рукавицах. У счастливцев на ногах валенки. На уроках ничего не писали, поскольку вместе с детскими костлявыми ручонками замерзали и чернила, но каждый из учеников усердно готовил домашнее задание и активно отвечал на уроках.
Занятия время от времени прерывались внезапным воем сирены. В первое время дети паниковали, но позже привыкли. Нас поднимали и отправляли в подвал – там и проходили оставшиеся уроки. Но самой приятной частью дня был обед: можно было съесть две тарелки дрожжевого супа, да и ещё и второго. Чаще всего дополнительную порцию супа дети тайно отливали в какую-нибудь баночку и уносили домой, деля это с родными. Учителя почему-то всегда ругались по этому поводу.
И вроде бы всё ничего: давно уже стоило привыкнуть к такому образу жизни, но я не мог. С каждым днём детей становилось всё меньше и меньше. Сначала от них отнималась половина: по холодным коридорам бродили живые мертвецы. Костлявые руки-палки выглядывали из рукавов пальто, осунувшиеся бледные лица выражали лишь тоску, измученность. А глаза... В глазах был вечный дождь. Оставшаяся часть маленького человека так же быстро умирала. Я не мог привыкнуть к этому.
После школы мы с Лёлей пошли домой. Шли по всё той же знакомой дороге среди серых разрушенных домов в нашу дряхлую квартирку на втором этаже. Лёля говорила что-то о каком-то Давинче – знаменитом художнике и изобретателе, которого они проходили на уроке; что получила пять по математике. А я шёл вслед за ней и внимательно слушал.
На горизонте показался наш дом. На подъездной лестнице уже не было трупов. Я вспомнил соседа дядю Васю и подумал, как дальше его дочь будет жить одна, да ещё и с маленьким ребёнком. Не придёт ли смерть и за ними?
Зайдя в квартиру, взору предстали две единственные комнаты. В кухне остались лишь стол, стул и что-то наподобие гарнитура – раньше там стояла всякая крупа, а ещё конфеты. Но сейчас за грязным стеклом лишь пыль и пустота. Я досадно отвёл взгляд и прямо в одежде прошёл в спальню – раздеваться было незачем.
Пустая обшарпанная комната с одной старой кроватью у окна встретила меня привычным холодом. Раньше здесь было тепло и не так пусто. В углу стоял огромный стеллаж с книгами, которые так любила читать сестра, напротив окна – ещё одна кровать для родителей, а в самом центре большой круглый стол. Во время обеда отец в шутку называл нас «рыцарями круглого стола».
Раньше было хорошо и нестрашно.
На горизонте показался наш дом. На подъездной лестнице уже не было трупов. Я вспомнил соседа дядю Васю и подумал, как дальше его дочь будет жить одна, да ещё и с маленьким ребёнком. Не придёт ли смерть и за ними?
Зайдя в квартиру, взору предстали две единственные комнаты. В кухне остались лишь стол, стул и что-то наподобие гарнитура – раньше там стояла всякая крупа, а ещё конфеты. Но сейчас за грязным стеклом лишь пыль и пустота. Я досадно отвёл взгляд и прямо в одежде прошёл в спальню – раздеваться было незачем.
Пустая обшарпанная комната с одной старой кроватью у окна встретила меня привычным холодом. Раньше здесь было тепло и не так пусто. В углу стоял огромный стеллаж с книгами, которые так любила читать сестра, напротив окна – ещё одна кровать для родителей, а в самом центре большой круглый стол. Во время обеда отец в шутку называл нас «рыцарями круглого стола».
Раньше было хорошо и нестрашно.
— Вовка, смотри! — Лёля вытащила из кармана пальто небольшой кусок уже замороженного хлеба. Ровно сто двадцать пять граммов.
— Но это же твой кусок. — Пробормотал я, на что Лёля нахмурилась.
— Бери. Тебе нужнее.
Я знал, что это не так. Почему она не съела его сама, наверняка же голодная. Зачем такие жертвы? Делать нечего, Лёля настырная. Я взял кусок и положил в пальто – разделим его на двоих, во время ужина.
Мы по обыкновению сели за уроки. Письменно ничего не задавали: только читать и учить. Текст в учебнике не усваивался в моей голове. Что-то беспокоило – какое-то чувство неизбежного закралось мне в душу. За окном крупными снежинками падал снег: маленькие ледяные парашютики плавно спускались вниз на землю. Пожалуй, это, правда, было красиво, даже на фоне разрушенных домов.
Я перекинул взгляд на Лёлю, её сосредоточенный профиль. Лёле было тринадцать, всего на два года старше меня, но иногда она вела себя как маленький ребёнок: постоянно витала в облаках, мечтала о чём-то, да и была слишком наивной. Была такой, пока не наступила война.
Сейчас она ничем не отличалась от других детей: такое же тощее тело, ямы на щеках и под глазами, бледный цвет лица. Как и у всех детей у неё была мечта – она хотела петь, выступать на сцене, как настоящая певица. Хотела слышать громкие аплодисменты и восхищённые «браво». Она верила в это, а я пытался верить вместе с ней.
Из мыслей вытянул взрыв. Снова взрыв. Ничего не оставалось, кроме как досадно вздохнув, продолжить читать.
Так мы и провели декабрь. С походами в школу, подготовкой уроков, непрекращающимися взрывами и голодом.
В конце декабря Лёля ослабла. Я не сразу заметил, как что-то меняется: она продолжала улыбаться, говорить без умолку на любые темы, верить, что война закончится. Но с каждым днём кожа ещё больше прилипала к костям, скулы становились острее, а костяшки на запястьях отчётливее. Было ощущение, как будто она стала меньше в раз десять. Её одолевала дикая усталость, взваливаясь на хрупкие плечи. Это тяжёлая ноша вдавливала в землю. Каждый шаг давался тяжело, её вело в разные стороны, но Лёля держалась. До определённого момента.
— Но это же твой кусок. — Пробормотал я, на что Лёля нахмурилась.
— Бери. Тебе нужнее.
Я знал, что это не так. Почему она не съела его сама, наверняка же голодная. Зачем такие жертвы? Делать нечего, Лёля настырная. Я взял кусок и положил в пальто – разделим его на двоих, во время ужина.
Мы по обыкновению сели за уроки. Письменно ничего не задавали: только читать и учить. Текст в учебнике не усваивался в моей голове. Что-то беспокоило – какое-то чувство неизбежного закралось мне в душу. За окном крупными снежинками падал снег: маленькие ледяные парашютики плавно спускались вниз на землю. Пожалуй, это, правда, было красиво, даже на фоне разрушенных домов.
Я перекинул взгляд на Лёлю, её сосредоточенный профиль. Лёле было тринадцать, всего на два года старше меня, но иногда она вела себя как маленький ребёнок: постоянно витала в облаках, мечтала о чём-то, да и была слишком наивной. Была такой, пока не наступила война.
Сейчас она ничем не отличалась от других детей: такое же тощее тело, ямы на щеках и под глазами, бледный цвет лица. Как и у всех детей у неё была мечта – она хотела петь, выступать на сцене, как настоящая певица. Хотела слышать громкие аплодисменты и восхищённые «браво». Она верила в это, а я пытался верить вместе с ней.
Из мыслей вытянул взрыв. Снова взрыв. Ничего не оставалось, кроме как досадно вздохнув, продолжить читать.
Так мы и провели декабрь. С походами в школу, подготовкой уроков, непрекращающимися взрывами и голодом.
В конце декабря Лёля ослабла. Я не сразу заметил, как что-то меняется: она продолжала улыбаться, говорить без умолку на любые темы, верить, что война закончится. Но с каждым днём кожа ещё больше прилипала к костям, скулы становились острее, а костяшки на запястьях отчётливее. Было ощущение, как будто она стала меньше в раз десять. Её одолевала дикая усталость, взваливаясь на хрупкие плечи. Это тяжёлая ноша вдавливала в землю. Каждый шаг давался тяжело, её вело в разные стороны, но Лёля держалась. До определённого момента.
До момента, пока, добираясь до нужного кабинета, не упала камнем на пол. Она потеряла сознание. Благо, я был рядом и позвал на помощь. Лёля выглядела изнурённо, словно безжизненная кукла, лежала на холодном полу. Я так напугался. Сидел около неё и слёзно просил не умирать, просил остаться. Остаться со мной и мамой, дождаться отца, чтобы жить, как прежде.
Обмороки продолжались ещё несколько раз, и в один из будних дней в школу она не пошла – ослабла настолько, что попросту не смогла встать. Я ходил на уроки без неё и, как угорелый, бежал домой лишь бы убедиться, что с моей Лёлей всё в порядке. Каждый раз она встречала меня грустным взглядом, будто знала что-то, догадывалась. Лёля почти не говорила, только улыбалась печально и смотрела задумчиво в окно.
В тот самый день перед уходом я присел на край кровати, где лежала сестра: она всё так же смотрела в окно на падающий снег. В голове вырисовывалась другая Лёля: жизнерадостная, весёлая, в миленьком розовом платьице в цветочек, не с болезненной худобой, не страдающая бесконечной усталостью и голодом. Её счастливая улыбка от уха до уха, блестящие глаза – это казалось нереальным.
Обмороки продолжались ещё несколько раз, и в один из будних дней в школу она не пошла – ослабла настолько, что попросту не смогла встать. Я ходил на уроки без неё и, как угорелый, бежал домой лишь бы убедиться, что с моей Лёлей всё в порядке. Каждый раз она встречала меня грустным взглядом, будто знала что-то, догадывалась. Лёля почти не говорила, только улыбалась печально и смотрела задумчиво в окно.
В тот самый день перед уходом я присел на край кровати, где лежала сестра: она всё так же смотрела в окно на падающий снег. В голове вырисовывалась другая Лёля: жизнерадостная, весёлая, в миленьком розовом платьице в цветочек, не с болезненной худобой, не страдающая бесконечной усталостью и голодом. Её счастливая улыбка от уха до уха, блестящие глаза – это казалось нереальным.
| Образ счастливой сестры рассыпался, сгорел, оставляя пепел, когда родной хриплый голосок прошелестел, а костлявая кисть дотронулась моей: — Иди, а то опоздаешь. — Сказала она и направила свои стеклянные глаза на меня. Они почти не изменились, но огоньки в них больше не пылали. Потухли, сдулись холодным декабрьским ветром. Её глаза потухли. Осталась лишь пустота. — Ты будешь ждать меня? — С надеждой спросил я. — Конечно. — И тоскливая улыбка расцвела на её губах. Посмотрев на неё последний раз, я ушёл. Тогда я не знал, что это наш последний разговор. Не думал о конце. |
Фото: фотографии из журнала "Советское фото"
Весь день меня мучило странное чувство тревоги. Я не мог сосредоточиться ни на чём, только и думал: а как там моя Лёля? не скучает ли она? как себя чувствует? Меня одолевали эти вопросы, ответы на которые находятся только у неё. На обеде сумел стащить хлеб и суп втайне от глаз учителей, с мыслями, что накормлю сестру по приходу домой.
Я бежал изо всех сил. Казалось, даже ветер торопил меня. Я должен был увидеть её, поговорить с ней, убедиться, что она ждёт, что лежит на старой кровати и задумчиво смотрит в окно. Что ничего не изменилось.
Я влетел в квартиру, чуть не сшибая дверь с петель. Влетел и так и упал. Холодное помещение встретило меня непривычной пустотой, будто здесь никого. Ни единой души. Сестра как обычно лежала на кровати, но не двигалась. В голове сиреной прозвучало: неужели мертва? Мне не хотелось верить в это. Мне не хотелось верить себе. Я подошёл ближе, надеясь, что мне показалось, что она просто спит. Но реальность жестока: Лёля не дышала. Тонкая рука свисала с кровати, а тело не шевелилось. Лёлина голова не повернулась мне навстречу.
Она не дождалась меня.
Я кинулся к её бездыханному телу, и молил ожить. Она выглядела как фарфоровая кукла: белоснежная, хрупкая, словно дотронешься до неё, тут же расколется на мелкие частички. Сквозь слёзы я молил открыть глаза, заговорить, сделать хоть что-то. Но она больше не могла. Больше не сможет.
— Лёля, Лёля, Лёля! — Прокричал я, но она больше слышала.
Зачем она покинула этот мир? А как же мама, папа? А как же я? Как я буду жить без неё, без единственного спасения в этом страшном мире?
За что с ней так? Зачем смерть забрала её так рано? Почему судьба так жестоко обошлась с ней? Лёля прожила ничтожно мало. Она хотела жить и пыталась из последних сил, но смерть победила. Война отняла у Лёли мечту. Война отняла у Лёли веру. Война отняла у Лёли жизнь.
Мы с матерью чудом выжили и продолжаем жить. Война уже давно отгремела, а глаза Лёли больше никогда не сияли.
Я бежал изо всех сил. Казалось, даже ветер торопил меня. Я должен был увидеть её, поговорить с ней, убедиться, что она ждёт, что лежит на старой кровати и задумчиво смотрит в окно. Что ничего не изменилось.
Я влетел в квартиру, чуть не сшибая дверь с петель. Влетел и так и упал. Холодное помещение встретило меня непривычной пустотой, будто здесь никого. Ни единой души. Сестра как обычно лежала на кровати, но не двигалась. В голове сиреной прозвучало: неужели мертва? Мне не хотелось верить в это. Мне не хотелось верить себе. Я подошёл ближе, надеясь, что мне показалось, что она просто спит. Но реальность жестока: Лёля не дышала. Тонкая рука свисала с кровати, а тело не шевелилось. Лёлина голова не повернулась мне навстречу.
Она не дождалась меня.
Я кинулся к её бездыханному телу, и молил ожить. Она выглядела как фарфоровая кукла: белоснежная, хрупкая, словно дотронешься до неё, тут же расколется на мелкие частички. Сквозь слёзы я молил открыть глаза, заговорить, сделать хоть что-то. Но она больше не могла. Больше не сможет.
— Лёля, Лёля, Лёля! — Прокричал я, но она больше слышала.
Зачем она покинула этот мир? А как же мама, папа? А как же я? Как я буду жить без неё, без единственного спасения в этом страшном мире?
За что с ней так? Зачем смерть забрала её так рано? Почему судьба так жестоко обошлась с ней? Лёля прожила ничтожно мало. Она хотела жить и пыталась из последних сил, но смерть победила. Война отняла у Лёли мечту. Война отняла у Лёли веру. Война отняла у Лёли жизнь.
Мы с матерью чудом выжили и продолжаем жить. Война уже давно отгремела, а глаза Лёли больше никогда не сияли.
2026