Альманах. Сириус. Регионы
литературный сборник молодых авторов
вист
Фомина Кристина
16 лет

Центр выявления и поддержки одаренных детей Ульяновской области «Алые паруса»

Он все время ждал от себя ошибки, губительной неосторожности, за которой немедленно последует разоблачение.
Про Павла Васильевича говорили, что он был мастером, как англичане это называют, small-talk — то есть непринужденного, прелестного разговора обо всем и ни о чем одновременно. Но, пожалуй, люди, хвалившие в Павле Васильевиче прекрасного собеседника и называвшие его человеком интересным, остроумным и, когда этого было нужно, деликатным и понимающим, весьма удивились бы величине усилий, прилагаемых Павлом Васильевичем для того, чтобы казаться таковым. Для достижения полного совершенства в этом искусстве ему понадобились годы штудирования книг по этикету и искусству изящного общения, внимательного изучения поведения окружающих его людей и фраз, употребляемых ими в беседах, и глубинного значения этих фраз (пребывание в свете научило его, что слова могут означать вовсе не то, что они должны значить), а кроме этого тональностей их голосов и выражений их лиц, особенностей их жестов и взглядов.

Но и накопленные за долгое время упорного труда обширные знания по тому, как держаться в приличном обществе, не казались Павлу Васильевичу достаточными.
Все узнают о его притворстве и будут судить его, и судить строго. А потому, пребывая в обществе, он никогда не бывал спокоен, все нервничал и волновался, как гимназист на экзамене. То, что другим в свете было естественно, Павлу Васильевичу казалось сложной задачей для ума.

Играли в вист у князя Врасского, человека, перед которым, за определенную помощь по службе, Павел Васильевич чувствовал себя обязанным. Кроме князя и другие игроки были важные чиновники при крестах и звездах, и Павлу Васильевичу было в окружении таких блистательных лиц особенно неловко, хотя и он тоже был важный чиновник при крестах и звездах, и по значительности общественного положения он ничуть не уступал им. Но так ему было неловко, что ни о чем он не мог думать, кроме как о том, как блистательны лица вокруг него и как важно ему было сохранить их к себе расположение. Партнером Павлу Васильевичу на этот роббер выпал генерал Волынский — плечистый, статный мужчина с пустым холодным лицом, характерным для заядлых игроков, выучившихся мастерски держать хорошую мину при самой скверной игре. Выражение лица генерала, а точнее отсутствие на его лице как такового выражения, особенно тревожило Павла Васильевича. Он никак не мог себе представить, какие у генерала Волынского на руках могут быть карты. Как ругал он про себя это пустое, ни о чем ему не говорящее лицо! Взгляд его, будто бы сам собой, метнулся наверх, Волынскому за спину, уставился на один из многочисленных портретов членов семейства Врасского, развешанных по стенам. То был сын князя в пору юности, красивый мужчина в офицерском мундире. Уж его-то лицо говорило многое! И по углу, с которым гнулись его тонкие брови, и по складкам у носа его, и по пронзительности светлых, как льдинки, его глаз... во всем читалось сознание собственного превосходства. Сын князя усмехался, как живой, а ведь он был только сгустком масляных красок, размазанных по холсту!

Большим усилием Павел Васильевич вернул внимание к картам на своих руках и руках Волынского. Он так много думал о картах, что карты сами по себе, как вещи, потеряли для него всякий смысл. Он смотрел на свои карты и не мог понять, что на них нарисовано и что же это значит. Он смотрел на свои карты так пристально, что они слились в толстую, изогнутую змею в красных и черных пятнах, извивающуюся у него в руках. И чем больше он всматривался в змею эту, пытаясь узнать в ней карты, а на картах — символы, тем явственнее и живее становилась змея, и тем меньше походила она на карты. Между тем невольно вслушивался он в разговоры других гостей, в вист не игравших, собравшихся каждый по своим кружкам и беседующих о всяком — кто о буффах, кто об обстановке на Балканах, кто о предстоящем замужестве некой Писаревой (и тут Павел Васильевич обнаружил, что позабыл уже о картах и старался только вспомнить, кто же эта Писарева и где он мог слышать это имя).
Князь Врасской, будто б между делом, наклонился к Павлу Васильевичу, обратился к нему с вопросом: какого он мнения о новой методике из сельского хозяйства, описанной в недавно опубликованном сочинении известного академика? В ноздри Павлу Васильевичу ударил приторный до тошноты запах жаркого вперемешку с вязким, бархатным запахом излюбленного князем одеколона. Павел Васильевич улыбнулся тихонько, не слишком широко, но все равно чувствуя, как оттягиваются в стороны уголки его рта, как складывается у них кожа, и думал, что нельзя допустить, чтобы его губы растянулись шире, иначе стыдно будет. Он сощурил глаза и испугался, что сощурил их слишком сильно и из добродушного вида приобрел вид надменный. Отвечал он, как некогда приучил себя, размеренно, потому что знал, что в обществе степенность в разговорах считается признаком большого ума, хотя и естественный темп мысли его располагал к быстрой речи и ему неудобно было говорить медленно. Речь же неторопливая, когда слова мучительно медленно выкатывались с языка, вызывала у него напряжение в горле, причем до того сильное, что мышцы точно разбухали, и накрахмаленный плотный воротничок врезался в шею, царапал ее и оставлял на ней бугристые зудящие следы. Он набрал в легкие побольше воздуха, но тут мимо него, тихо звеня лаковыми каблуками, пронеслись лакеи, собирающие у гостей бокалы, и сбили его дыхание. Сам собой взгляд его вернулся к портрету княжеского сына — тот все еще смеялся. Это довело Павла Васильевича до сильного раздражения. Еще больше растревожил ход мыслей Павла Васильевича, раздавшийся со стороны разговор жены Волынского с посланником, оживленно обсуждающих вопрос женского образования в Европе. Их визгливые, взволнованные жаркой дискуссией голоса были достаточно громкими, чтобы заставить его оборвать свой ответ преждевременно. Павел Васильевич решил, прежде чем продолжить, выдержать небольшую паузу, изобразив притом сосредоточенность на игре, но тут голоса жены Волынского и посланника прервались тихим бормотанием стоявших вдалеке офицеров, сплетничающих о своем и о нем, Павле Васильевиче, тоже, как он мог слышать. Руки Павла Васильевича, подчиняясь будто врожденному инстинкту, едва ли не метнулись к ушам его, чтобы заткнуть их и позволить себе договорить в тишине, но он насильно удержал их. Как же хотелось ему тишины! Он окончил ответ, совершив над собой невероятное усилие, взглянул на карты в руках своих снова и обнаружил, что все еще не может понять, что у него на картах. Он обратил свой взгляд, как бы просящий помощи, на генерала Волынского, чтобы по глазам его понять, какова сейчас у них игра, но глаз он не увидел — они расползлись и слились с бровями, губами, и все лицо генерала смешалось и помутилось. Тогда Павел Васильевич, чувствуя, что начинает выдавать свою нервозность и устыдившись этого, постарался приобрести вид спокойный и непринужденный. Он расправил широко плечи, откинулся назад и набрал полную грудь воздуха. Каждая мышца горела у него от напряжения, как у артиста балета, все свои силы бросающего на то, чтобы пируэты и фуэте его зрителю виделись легкими и полными грации. Напряжение подобного рода сопровождало его постоянно. И напряжение это, как следует заметить, вызывали в нем не только люди и необходимость общения, но и весь мир в целом и животный ужас перед этим миром и тем обилием ощущений, которое он дарит, и невозможностью подавить, удержать в себе эти ощущения.
Павел Васильевич был весь будто образован из крохотных, тесно друг к другу прижавшихся существ, слившихся в цельный организм. И каждое из этих существ сохранило свой взгляд и свою крайнюю чувствительность, и приходило в волнение по собственной причине, независимо от других. Павел Васильевич видел мир сотней тысяч маленьких глазок и прощупывал мир сотней тысяч маленьких ручек. Каждую секунду испытывал он какафонию из самых разных чувств и в этом чувственном соре совсем терялся. Он слышал и видел гораздо больше, чем другие, и от этого не слышал и не видел ничего. Совершенно будничные вещи под взглядом со всех возможных углов искажались и казались ему косыми и узловатыми, растянутыми, изогнутыми, растекающимися или плавающими, или вовсе не имеющими формы, а представляющими из себя только яркие пестрые кляксы. С детских лет он научился не доверять своим глазам — тем глазам, что, как он думал, были в его теле главными — потому что глаза всегда жестоко его разыгрывали, представляя все совсем не таким, каким оно было на самом деле, превращая карты, ровными рядами разложенные, в пеструю толстую змею, превращая лица Волынского и прочих за столом в текучие кучки тающего воска, превращая его самого в беспомощного голого птенца, едва появившегося на свет, слишком отчетливо ощущающего свою плоть, свои кости и кровь, текущую у себя по жилам, к этой жизни еще не готового и не умевшего к ней приготовиться.
Павлу Васильевичу защипало глаза от удушающего жара, стоящего в комнате, от резкого запаха острых горчичных соусов и мускусных ароматов дамских парфюмов. Насквозь пропитался воздух затхлой пудрой и кислым потом, и дышать совсем было нечем. Едва Павел Васильевич сдерживал себя от того, чтобы скривиться от тупой, гулкой боли, что шла от груди его, где, как бешеное, колотилось его маленькое, нервное сердце. Он нахмурился и сделал вид сосредоточенный, как будто так и надо было, и постарался думать только о картах у Волынского на руках и о том, как бы ему карты эти угадать, и при том не дать себе расслабиться достаточно, чтобы выдать внутреннее свое напряжение. А в самом деле он был в огне, и воздух вокруг, и одежда на нем, и запахи, и звуки — все жгло его, и каждая частичка его тела вопила и корчилась от этого жжения.
Ему сказали что-то — он не мог расслышать. Все мысли его смешались, рассорились, раскричались друг на друга, и для чужих мыслей в его голове совсем не осталось места. И снова насильно бросился взгляд его к портрету княжеского сына, к размазанному по холсту его силуэту, по-прежнему вслух усмехающегося, а теперь и как бы приговаривающего: "Ах, брат, а дальше, а что же дальше?..”

2026